вузовцы

Странно, но в 1920-30-е годы не только вместо посла был полпред, а вместо солдата красноармеец, но и вместо студента вузовец. Только вузовец, вузовка, если посмотреть литературу того времени. Непонятно почему. Солдаты и в особенности послы часто становились на сторону контрреволюции, но "студенты" были революционным классом по преимуществу.

из истории русского занудства

А. А. Фет в своих "Воспоминаниях" приводит портрет идеального зануды -- Иринарха Ивановича Введенского. Введенский вошел в историю русской культуры как первый переводчик Диккенса (переводы его изобиловали ошибками и отсебятиной, однако пользовались популярностью). Однако, как многие считают, он же был и первым русским нигилистом: у него учились и Чернышевский, и Курочкин, и Минаев. Во всяком случае фигура, безусловно достойная гениального пера laert. ("Был и другой Введенский, считавщий себя первоиерархом и имевший несколько жен; был и третий Введенский, комический поэт, сочинивший ямбическими стихами элегию о том, как он ехал на колеснице")
Вот эти замечательные страницы (надо помнить, что тогда слова "зануда" еще не было, а если и было, то Фет его бы не написал, поэтому -- "схоласт", "софист" и т. п.):

...перед самым вступительным экзаменом вошел прихрамывая человек высокого роста, лет под 30, с стальными очками на носу, и сказал: «Господа, честь имею рекомендоваться, ваш будущий товарищ Иринарх Иванович Введенский».
Оказалось, что он чуть ли не исключенный за непохвальное поведение из Троицкой духовной академии, недавно вышел из больницы и, не зная, что начать, обратился с предложением услуг к Погодину. Михаил Петрович, обрадовавшись сходному по цене учителю, пригласил его остаться у него и помог перейти без экзаменов на словесный факультет. Не только в тогдашней действительности, но и теперь в воспоминании не могу достаточно надивиться на этого человека. Не помню в жизни более блистательного образчика схоласта. Можно было подумать, что человек этот живет исключительно дилеммами и софизмами, которыми для ближайших целей управляет с величайшей ловкостью.
Познакомившись со Введенским хорошо, я убедился, что он в сущности знал только одно слово: «хочу»; но что во всю жизнь ему даже не приходил вопрос, хорошо ли, законно ли его хотенье. Так, первым рассказом его было, как он довел до слез в больнице сердобольную барыню, пришедшую к нему в комнату после пасхальной заутрени поздравить его со словами: «Христос воскрес». «Вместо обычного «воистину воскрес», — говорил Введенский, — я сказал ей: «Покорно вас благодарю». Озадаченная сердобольная назвала меня безбожником. « Не я безбожник, отвечал я, а вы безбожница. У вас не только нет Бога, но вы даже не имеете о нем никакого понятия. Позвольте вас спросить, что вы подразумеваете под именем Бога?» — Конечно, я хохотал над всеми нелепостями, которые она по этому вопросу начала бормотать и, убедившись, вероятно, в полном своем неведении, разревелась до истерики».
И по переходе в университет Введенский никогда не ходил на лекции. Да и трудно себе представить, что мог бы он на них почерпнуть. По-латыни Введенский писал и говорил так же легко, как и по-русски, и хотя выговаривал новейшие языки до неузнаваемости, писал по-немецки, по-французски, по-английски и по-итальянски в совершенстве. Генеалогию и хронологию всемирной и русской истории помнил в изумительных подробностях...( Продолжение. И. И. Введенский in love )