шестьдесят четыре

Наверное, сто раз уже обыграно (не читал ничего почти), что он прожил шестьдесят четыре года; если кто и заслужил такой символизм, то он. И перейти на шестьдесят пятую клетку, туда, куда смахиваются фигуры, в малолюдной стране, которую он любил, венчавшей его венком из берёзы в конце фантастического, почти сухого (в разных смыслах слова) пути -- это тоже правильно.

Чемпион должен быть до конца безумным, вот именно так, чтобы с воплем падающего в окно Лужина, едва ли не Поприщина, отречься от всего своего. И милый маразм Ботвинника, вообразившего себя в 80 лет экономическим и software-engineering гением, и алкоголизм Алехина, и расчетливое диссидентство Корчного, который, кажется, таким образом уехал от алиментов (была и мания преследования, но тоже какая-то скучная и, кажется, тоже из арсенала осознанных средств борьбы), и плейбойская фоменковщина и лимоновщина Каспарова -- всё это вполне понятно, по-человечески, и не дотягивает.

Но я всё-таки человек, и мне милее скромный пианист Тайманов, так и не понимающий (и если бы кто-нибудь вообще понимал), чему (не "кому") он проиграл 0:6.

(А кто поместит эту запись в комьюнити "сто подряд", тот редиска).