![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
голос родины
"Медный всадник" в переводе Тувима начинается:
Na brzegu, nad pustkowiem fal,
Stał ON — i z wielką patrzał w dal
Zadumą. Przed nim — toń rozłegła
Spienionej rzeki. Nędzna łódź
Samotnie z prądem nurtu biegła,
A na wybrzeża grząskim mchu
Czerniły się i tam, i tu
Chaty — ubogi schron Czuchońca,
I w krąg posępnie szumiał mu
Las, który nie znał blasków słońca,
Skrytego w mgle.
Максим Стриха в книге Український художній переклад обсуждает перевод "Медного всадника" Рыльского и его попытку передать тройку рифм волн -- челн -- полн. В примечании обсуждается и Тувим. Стриха отмечает, что Тувим нашёл две рифмы fal -- dal, третьей не нашёл и смело поставил łódź, сохранив пушкинский пейзаж.
От себя должен добавить, что смелость тут огромная: в астрофическом ямбе (с вольной рифмовкой) вставить холостой стих, ни с чем не рифмующееся, близко к началу текста. Это очень резкий сбой, у настоящего Пушкина редко встречающийся только в местах, которые своим ритмом или структурой скрадывают такое, и уж никак не в начале, когда у читателя формируются все ожидания. Гаспаров прямо называет холостые строки даже у Пушкина недочетами.
Короче, эта смелая łódź меня, вслед за Стрихой, немало озадачила -- пока я не вспомнил, где родился Юлиан Тувим. И тут, ударив в лоб рукою, захохотал.
Какой прелестный авторский знак. Не знаю, заметил ли еще кто-нибудь.
Na brzegu, nad pustkowiem fal,
Stał ON — i z wielką patrzał w dal
Zadumą. Przed nim — toń rozłegła
Spienionej rzeki. Nędzna łódź
Samotnie z prądem nurtu biegła,
A na wybrzeża grząskim mchu
Czerniły się i tam, i tu
Chaty — ubogi schron Czuchońca,
I w krąg posępnie szumiał mu
Las, który nie znał blasków słońca,
Skrytego w mgle.
Максим Стриха в книге Український художній переклад обсуждает перевод "Медного всадника" Рыльского и его попытку передать тройку рифм волн -- челн -- полн. В примечании обсуждается и Тувим. Стриха отмечает, что Тувим нашёл две рифмы fal -- dal, третьей не нашёл и смело поставил łódź, сохранив пушкинский пейзаж.
От себя должен добавить, что смелость тут огромная: в астрофическом ямбе (с вольной рифмовкой) вставить холостой стих, ни с чем не рифмующееся, близко к началу текста. Это очень резкий сбой, у настоящего Пушкина редко встречающийся только в местах, которые своим ритмом или структурой скрадывают такое, и уж никак не в начале, когда у читателя формируются все ожидания. Гаспаров прямо называет холостые строки даже у Пушкина недочетами.
Короче, эта смелая łódź меня, вслед за Стрихой, немало озадачила -- пока я не вспомнил, где родился Юлиан Тувим. И тут, ударив в лоб рукою, захохотал.
Какой прелестный авторский знак. Не знаю, заметил ли еще кто-нибудь.