Иван Иваныч по труду
Jan. 13th, 2005 06:30 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mitriusОбычно, когда я пишу про "школу", получается про Измайловскую гимназию. Немудрено: там как-то было, не побоюсь этого слова, лучше, и там я действительно учился, а не отбывал общественную обязанность. Да и знакомства, там заведенные, продолжаются до сих пор.
Но вот до седьмого класса включительно я учился в средней школе № 351, самой обычной районной, где до того учились мать моя и тётя. И оттуда мне иногда -- несмотря ни на что -- хочется кое-что и кое-кого вспомнить. Вроде бы "ничего особенного", никаких историй. Но ярко помнится как-то всё это: не зря, значит.
В шестом и седьмом классах были у нас уже уроки трудового воспитания, специализированные по полу: вместо того, чтобы вырезать, склеивать, сшивать собачек и собирать из конструктора ракеты, мы, мальчики, должны были уже постигать устройство токарно-винторезного станка, он же ТВС, и выпиливать лобзиком -- в то время как девочки под руководством учительницы с вкусной фамилией Рас(с)тегаева готовили еду, и, видимо, осваивали сакраментальные косые бейки.
С ТВС, лобзиком и другими полезными предметами нас знакомил человек по имени Иван Иванович, а по фамилии -- Никитин. Как ни странно, это единственный Иван Иванович, которого я встречал в жизни. Человек он был совершенно замечательный. С какой-то боязнью я пишу о нем, не уверен, увы, жив ли он теперь -- его брат рано умер, а он сам был сердечником и тогда уже человеком в летах, хотя и без седины, с чудесной черной пиратской бородой.
В первом семестре мы работали в "деревообделывающем цеху": там нужно было выпилить лобзиком двух цыплят, клюющих зерно (они крепились к двум палочкам, соединенным шарнирно, и, дергая за концы палочек, их нужно было приводить в рабочее состояние :)), более известный вариант этой игрушки -- "Мужик и медведь"). Во втором семестре -- в "металлорежущем": мы учились закреплять детали в струбцинах, обрезать их ножовкой, сверлить в них отверстия ("Дырка -- это у тебя на штанах дырка! А в детали отверстие!"), мерить штангенциркулем и заворачивать разные свёрла в "кулачки" (до сих пор не могу слышать этого слова без содрогания) на токарно-винторезном станке. А еще помнить разные его детали: станина, фартук, корыто, коробка передач и коробка НортОна, она же коробка подач.
Уже тогда я проявлял яркие гуманитарные наклонности: а именно, не мог ничего прямо выпилить лобзиком, не мог завернуть этих кулачков даже приблизительно (справедливости ради, умели это делать на пять баллов только двое человек во всём классе: Дима Гордаш и Рома Сурков) и вообще в упор не понимал, что надо делать и как что держать. Иван Иваныч вздыхал и ставил мне четыре. Как-то он спросил: Дима, ты что, левша? (В той школе меня все называли Димой, и бороться с этим было бесполезно).
Любил он всякие лирические отступления и рассказы. Мне вообще нравилось, как он себя с нами ведет: он был единственным мужчиной-учителем во всей школе, понимавшим нас, мальчишек, и очень умевшим и рассказать интересное, и удачно осадить и поставить на место (там, где какая-нибудь тетка-садистка вроде чудовищной Александры Герасимовны -- к счастью, у нас она ничего никогда не вела -- полчаса бы невероятно орала в коридоре: К СТЕНКЕ!!! К СТЕНКЕ!!! МАЛЧАТЬ!!! СТАЯТЬ!!!). Помню, однажды мой одноклассник, получивший впоследствии громкую известность, опоздав на урок, оправдывался тем, что был занят. На что Иван Иваныч ответил: Занят? Рассказал бы я тебе, друг, анекдот по этому случаю, но ты еще мал. Такое "гусары, молчать" работало безукоризненно.
Рассказывал он про поездки свои в ГДР, о том, что там не пьют, как у нас -- "мы попросили пятый стакан пива, а ресторатор сказал: Nein! и это правильно". О том, что "одно деление на штангенциркуле -- три трамвайные остановки" (нельзя ошибаться). Как-то после уроков он меня подозвал и спросил: "Дима, мне, наверное, не очень удобно это спрашивать, но ты какой национальности?" Думаю, из чистого любопытства.
Но вот до седьмого класса включительно я учился в средней школе № 351, самой обычной районной, где до того учились мать моя и тётя. И оттуда мне иногда -- несмотря ни на что -- хочется кое-что и кое-кого вспомнить. Вроде бы "ничего особенного", никаких историй. Но ярко помнится как-то всё это: не зря, значит.
В шестом и седьмом классах были у нас уже уроки трудового воспитания, специализированные по полу: вместо того, чтобы вырезать, склеивать, сшивать собачек и собирать из конструктора ракеты, мы, мальчики, должны были уже постигать устройство токарно-винторезного станка, он же ТВС, и выпиливать лобзиком -- в то время как девочки под руководством учительницы с вкусной фамилией Рас(с)тегаева готовили еду, и, видимо, осваивали сакраментальные косые бейки.
С ТВС, лобзиком и другими полезными предметами нас знакомил человек по имени Иван Иванович, а по фамилии -- Никитин. Как ни странно, это единственный Иван Иванович, которого я встречал в жизни. Человек он был совершенно замечательный. С какой-то боязнью я пишу о нем, не уверен, увы, жив ли он теперь -- его брат рано умер, а он сам был сердечником и тогда уже человеком в летах, хотя и без седины, с чудесной черной пиратской бородой.
В первом семестре мы работали в "деревообделывающем цеху": там нужно было выпилить лобзиком двух цыплят, клюющих зерно (они крепились к двум палочкам, соединенным шарнирно, и, дергая за концы палочек, их нужно было приводить в рабочее состояние :)), более известный вариант этой игрушки -- "Мужик и медведь"). Во втором семестре -- в "металлорежущем": мы учились закреплять детали в струбцинах, обрезать их ножовкой, сверлить в них отверстия ("Дырка -- это у тебя на штанах дырка! А в детали отверстие!"), мерить штангенциркулем и заворачивать разные свёрла в "кулачки" (до сих пор не могу слышать этого слова без содрогания) на токарно-винторезном станке. А еще помнить разные его детали: станина, фартук, корыто, коробка передач и коробка НортОна, она же коробка подач.
Уже тогда я проявлял яркие гуманитарные наклонности: а именно, не мог ничего прямо выпилить лобзиком, не мог завернуть этих кулачков даже приблизительно (справедливости ради, умели это делать на пять баллов только двое человек во всём классе: Дима Гордаш и Рома Сурков) и вообще в упор не понимал, что надо делать и как что держать. Иван Иваныч вздыхал и ставил мне четыре. Как-то он спросил: Дима, ты что, левша? (В той школе меня все называли Димой, и бороться с этим было бесполезно).
Любил он всякие лирические отступления и рассказы. Мне вообще нравилось, как он себя с нами ведет: он был единственным мужчиной-учителем во всей школе, понимавшим нас, мальчишек, и очень умевшим и рассказать интересное, и удачно осадить и поставить на место (там, где какая-нибудь тетка-садистка вроде чудовищной Александры Герасимовны -- к счастью, у нас она ничего никогда не вела -- полчаса бы невероятно орала в коридоре: К СТЕНКЕ!!! К СТЕНКЕ!!! МАЛЧАТЬ!!! СТАЯТЬ!!!). Помню, однажды мой одноклассник, получивший впоследствии громкую известность, опоздав на урок, оправдывался тем, что был занят. На что Иван Иваныч ответил: Занят? Рассказал бы я тебе, друг, анекдот по этому случаю, но ты еще мал. Такое "гусары, молчать" работало безукоризненно.
Рассказывал он про поездки свои в ГДР, о том, что там не пьют, как у нас -- "мы попросили пятый стакан пива, а ресторатор сказал: Nein! и это правильно". О том, что "одно деление на штангенциркуле -- три трамвайные остановки" (нельзя ошибаться). Как-то после уроков он меня подозвал и спросил: "Дима, мне, наверное, не очень удобно это спрашивать, но ты какой национальности?" Думаю, из чистого любопытства.
