"Я видел": Введенский и Делиль-Воейков-Пушкин

[mitrius]

Я не очень люблю сравнительное литературоведение, посвященное Хлебникову, Хармсу и прочим гениальным, но больным на голову сочинителям: кажется, что читали они не очень много, а взбрести в их головы могло что угодно откуда угодно (что, замечу, говорит скорее в их пользу -- негоже принижать визионера литературными влияниями). Но вот один сюжет, связанный с Введенским, кажется мне интересным, даже если совпадение тут случайное.

Я имею в виду конструкцию, с которой начинается самое знаменитое стихотворение Введенского -- "Элегия":

Осматривая гор вершины,
их бесконечные аршины,
вином налитые кувшины,
весь мир, как снег, прекрасный,
я видел горные потоки,
я видел бури взор жестокий,
и ветер мирный и высокий,
и смерти час напрасный.

Оно написано на Кавказе в 1940 году, если не ошибаюсь. Между тем за 120 лет до того Пушкин, попав впервые на Кавказ (точнее, в предгорья его за Кубанью), описал поездку свою в следующем неоконченном стихотворении:

Я видел Азии бесплодные пределы,
Кавказа дальный край, долины обгорелы,
Жилище [дикое]черкесских табунов,
Подкумка знойный брег, пустынные вершины,
Обвитые венцом летучим облаков,
        И закубанские равнины!
[Ужасный край чудес]!.... там жаркие ручьи
        Кипят в утесах раскаленных,
        Благословенные струи!
Надежда верная болезнью изнуренных.
  [Мой взор встречал] близ дивных берегов
Увядших юношей, отступников пиров,
На муки тайные Кипридой осужденных,
И юных ратников на ранних костылях,
И хилых стариков в печальных сединах.

o_proskurin убедительно показывает, что эти строки должны были быть началом описательной поэмы о Кавказе, продолжающей традиции Делиля и конкурирующей с Воейковым. У обоих этих авторов постоянна конструкция: "Я видел A, B и C... я видел A, B и C..." -- прием популярный и вне данного жанра: "Я видел бледных матерей..." у Батюшкова, с похвалой отмеченное Пушкиным на полях.

Не исключаю влияние пушкинского наброска на Введенского, общих черт тут немало: 1) "Я видел...", 2) тема "Кавказ впервые"; 3) ряд образов -- вершины, горные потоки; в следующей строфе у Введенского в горном потоке плавает воин, у Пушкина юные ратники у целебных источников.

Впрочем, если это всё случайно совпало, то еще лучше: типология мне всегда милее компаративистики, не только в языкознании.

Comments

[o-proskurin.livejournal.com]

Да что Вы, какое там случайное совпадение! "Я видел" - несомненная игра с соответствующей традицией, Вы правы.

Я, правда, думаю, что нужно учитывать и тект собственно "Кавказского пленника", в который пушкинский набросок трансформировался. Там много любопытного.

Введенский, судя по всему, совсем неплохо знал не только Пушкина, но и более раннюю традицию, что особенно удивительно. Из той же "Элегии", дальше (место, о котором Вы упоминаете):

Вот воин, плавая навагой,
наполнен важною отвагой,
с морской волнующейся влагой
вступает в бой неравный.

А вот Батюшков:

Иный плывет
Поверх прозрачных, тихих вод,
И пенит волны под рукою;
Волна, усиленна волною,
Клубится, пенится горой
И вдруг обрушилась, клокочет;
Несчастный борется с рекой...

Почему, кстати, у Введенского в неравный бой с влагой вступает "воин"? Видимо, не в последнюю очередь потому, что стихотворение Батюшкова (перевод из Парни, как известно) называется "Сон воинов".

Вообще я склонен думать, что "интертекстуальные" связи в обериутской поэзии - богатый и весьма плодотворный сюжет (причем интереснее всего изучение деформаций и трансформаций старых текстов и мотивов), а Введенский визионером только притворялся. Да и с Хармсом (которого я лично не люблю) не все так просто.

[mitrius.livejournal.com]

Спасибо огромное!
Сопоставление с Батющковым даже более убедительно. Интересный текст и наверняка кем-то разбирался, но я подозреваю, что далеко не всё вскрыто.