mitrius | О том же, о чём все сегодня

Несколько цитат из любимого в детстве цикла...

перечитываю сейчас по-польски... а сюда так, как с детства помнится...

ему всегда приходилось подолгу маяться в ожидании вызова, и он всякий раз нервничал -- уж если должно случиться что-то плохое, то лучше бы сразу.

И правда, мало что давалось ему с таким трудом, как слова. Между его поступками и мыслями,облеченными в слова, зияла... не то чтобы пропасть, но, во всяком случае, какой-то зазор, который осложнял ему жизнь. Преподаватели не догадывались о том, что Пиркс мечтатель. Об этом не догадывался никто. Считалось, что он вообще ни о чем не думает. А это было не так.

И если б на этом все кончилось! Но, когда она своим приятным, воркующим голоском произнесла "Спокойной ночи" , повернулась к калитке и взялась за задвижку, в нем проснулся бес. А может,это произошло просто потому, что в ее голосе он ощутил иронию, действительную или воображаемую, бог знает, но совершенно инстинктивно, как раз когда она повернулась к нему спиной, такая самоуверенная, спокойная... это, конечно, из-за красоты, держалась она королевой, красивые девушки всегда так... Ну, короче, он дал ей шлепок по одному месту, и притом довольно сильный.

Старик ввел свою собственную терминологию, которой в специальной литературе никто другой не применял. Так вот. Пиркс, движимый врожденной сметливостью, заказал в библиотеке все труды Меринуса и - нет, вовсе он их не читал - попросту перелистал и выписал сотни две мериносовских словесных уродцев. Вызубрил их как следует и был уверен, что не провалится. Так оно и случилось. Профессор, уловив, в каком стиле Пиркс отвечает, встрепенулся, поднял лохматые брови и слушал Пиркса, как соловья. Тучи, обычно не сходившие с его чела, рассеялись. Он словно помолодел - ведь он слушал будто самого себя. А Пиркс, окрыленный этой переменой в профессоре и собственным нахальством, несся на всех парусах, и, хотя полностью засыпался на последнем вопросе (тут нужно было знать формулы и вся мериносовская риторика не могла помочь), профессор вывел жирную четверку и выразил сожаление, что не может поставить пять.

Теперь контрольные сигналы передавались каждые восемнадцать минут. В этом не было еще ничего плохого, напротив ; плохо было то, что на взлетной площадке стояли теперь два офицера самого высокого ранга и безжалостно отбирали все без изъятия -- клюющих и поющих птичек, бабочек, карманные игры, -- целая груда конфискованных мелочей вскоре выросла в кабинете Шефа. Злые языки говорили даже, что дверь кабинета так часто заперта потому, что, дескать, он сам во все это играет. Только в свете этих событий можно по-настоящему оценить незаурядное искусство пилота Пиркса, который несмотря ни на что сумел пронести на борт своего АМУ домик с тремя поросятами. Правда, радости от этого было мало -- разве только моральное удовлетворение.

Но ведь они не станут по порядку рассказывать свою историю, они начнут звать его, просить кислорода, молить о спасении! Что ответить? Что они не существуют? Что они "пceвдоиндивидуальности", изолированные островки электронного мозга, его бред? Что их страх -- только имитация страха, а их агония, повторяющаяся каждую ночь, стоит не больше заигранной пластинки?

Царила тьма египетская. "Тиндалл!" - захотелось ему позвать помощника, и неожиданно, совершенно непонятно почему, он вспомнил, как помощник, охваченный ужасом, выскочил однажды в пижамных штанах из каюты и отчаянно крикнул вахтенному: "Друг! Умоляю, скажи, как меня зовут?!" Бедняга ошалел, потому что, выдумав себе какую-то желудочную болезнь, уничтожил целую бутылку рому. Этим кружным путем мысль Пиркса тотчас вернулась к действительности. Он встал, включил лампу, залез под душ, вспомнил о воде и пустил сначала тоненькую струйку - вода была тепловатой; он вздохнул, потому что мечтал о горячей ванне, но через минуту под струями, бьющими в лицо, начал даже напевать.

- Ты говоришь, как Пифия, - ответил он, стараясь не показать, как задели его слова о собственной смерти. Он не понимал, почему так реагирует на известный факт - ведь он, казалось, должен бы ощущать невероятную радость воскресения из мертвых. - Я говорю не об имени. Знаю, что моя фамилия начинается на П. Пять-шесть букв. Парвис или Пиркс. Знаю, что остальных спасти не удалось. Лучше бы мне не показывали этого списка.