mitrius | гора Фавор

19 августа Преображение и день рождения моего папы. Сегодня ему исполнилось бы 58 лет (каким он был бы в 60? в 65? думаю, что не поседел бы совсем, у него волосы на голове были красивые, густые, тёмные всю жизнь; а борода росла, когда не брил, седая).

В 1991 году ему исполнилось 37. Совершенно не помню ни как отмечали, ни что дарили, ни были ли вообще гости. Он очень расстраивался, что такое ему устроили на день рождения и на праздник. Сначала мама подумала, что по радио передают какую-то антиутопию, и изумлялась смелости и наглости писателя, что прямо так и называют имя Горбачёва и говорят о его невозможности исполнять полномочия -- потом поняла.

Потом включили телевизор. Он работал, только если под круговой переключатель что-нибудь засунуть. Иногда это был карандаш, иногда ножницы. Через два года мы разобрали его на доски, положили кинескоп в мусоропроводный бак, и я кинул туда камнем, чтобы он взорвался (и чтобы это не произошло в менее безопасных обстоятельствах). За столом сидели унылые люди, выставив вперёд руки. Незадолго до этого я смотрел эскиз Сапунова к "Балаганчику" в театре Мейерхольда (альбом "Александр Блок"), где так же за столом сидели "мистики".

По телевидению в большом количестве передавали рекламу про вентиляторный завод со словами "если вам не по карману ставить новую систему, мы вам старую наладим за умеренную цену". Недавно об этом же вспоминал

vadim_i_z. Мы слушали в основном радио, о событиях у Белого дома. Радио тоже было не совсем исправное, красное, латышское, называлось "Селга". Этот приёмник тоже сломался через какое-то время: последними его словами было "ветер юго-западный".

Испуг был только первый день -- хотелось даже ехать, пока некоторая неразбериха, за границу через Кавказ. Во второй день стало ясно, что переворот ни у кого не вызвал сочувствия, кроме, кажется, Назарбаева (этот был всегда), а только общее презрение и насмешку, что они и сами поняли. Ужас и сочувствие вызывали все жертвы переворота, к которым, кроме погибших в тоннеле, отнесли мы и самоубийц, особенно же несчастную жену Пуго. (Я уже писал в ЖЖ, что через 18 лет встретил совершенную копию Пуго в Риге, городе его юности: копия продавала билеты на органный концерт в Домский собор).

С этого времени было понятно, что Советского Союза (не какой-то "великой державы", а висевших на шее "республик" и "партии") больше нет и не будет; оформление решения затянулось, но оно не вызывало уже никаких сомнений. В школе сразу с нового rentrée не велено было больше носить галстуки (я слыхал анекдот, что в той школе, куда я два года спустя перешёл, та же руководитель, которая прежде писала в дневник замечания за неношение галстуков, потом стала писать замечания "пришёл в галстуке"). Почему-то очень впечатлило не только немедленное признание Прибалтики, но и то, что результаты июльского плебисцита были приняты и в соответствии с ним Ленинград переименовали в Петербург (и сразу появились такие титры); казалось, что на такое пойти невозможно ни при каких условиях. (А "Лен. правду" сразу же -- в "СПб. ведомости", это не анекдот!)