* * *

[mitrius]

В пятницу 10 февраля 1956 года в церкви Всех Святых у Тауэра шла поминальная служба. От здания седьмого века, многократно перестраивавшегося, в котором временно хоронили казненных тут же, за стеной, жен и друзей короля, и с крыши которого любопытный бабник Пипс наблюдал за великим пожаром, -- налет люфтваффе оставил только внешние стены; чудом уцелела и саксонская часть портала. После войны церковь возвели опять и еще не переосвящали: под сплошными лесами не видно было, где седьмой век, где двенадцатый, а где бетон.

Вдова приехала на вокзал Кэннон-Стрит утренним поездом: в городе давно было негде остановиться, нажитый гонорарами двадцатых дом в Челси продали в последнюю войну, мысль о том, чтобы видеть сестру и невестку, была ей давно невыносима. Еще дома она приняла успокоительное. Сейчас, в самый ответственный момент службы, оно перестало действовать, высидеть было очень тяжело. Кроме того, еще на вокзале, когда кругом уже было полно народу, с ней случилось то, над чем они когда-то смеялись и в "Панче" и в комедиях -- "вспомнила, что не напудрен нос". Теперь было не до смеха, не думать об этом не получалось.

Высокий старик актер Николас Ханнен прочел "Теперь восхвалим славных мужей" (Сир. 44.1). Модный художник нового поколения из "Панча" -- "Пустите детей приходить ко мне, ибо их есть царство небесное" (Мк. 10, 14). Публика с нетерпением ждала выхода знаменитого всей стране ведущего BBC, который вел "Детский час". Все знали наизусть, как он это поет, но под звуки органа, пожалуй, его голос -- и этот текст! --звучал необычно.

Я Тучка, Тучка, Тучка,
А вовсе не Медведь,
О, как приятно Тучке
По небу лететь.
Ах, в синем-синем небе
Порядок и уют...

Затем радиоведущий исполнил "Вечернюю молитву", текст которой висел во всех начальных школах:

Боженька, маму храни -- это раз...
В ванне так весело было сейчас!
Правда же, мыло на лодку похоже?
Боженька, папу, пожалуйста, тоже!

Всё это с отсутствующим выражением лица слушал джентльмен за тридцать, отставной сержант королевских саперов, сидевший на одной из скамей сбоку. Он был одет в какое-то дикое поношенное пальто, какое давно не носили. Многие с шепотом показывали на него: он ничего этого не замечал, а после службы, извинившись беременностью жены, сразу уехал. Мать прожила еще пятнадцать лет, но больше никогда его не видала; пальто, конечно, было демонстрацией и для нее.

"Служба была замечательная, конечно, Блю такую и желал бы", запишет она вечером дома в Сассексе.