Повесть о Харитоне Белоулине

Повесть о купце Харитоне Белоулине ввел в научный оборот известный историк и писатель Д. Н. Альшиц, вероятный автор фальсифицированного окончания Десятой главы Евгения Онегина.

Первооткрыватель пишет о сей повести следующее (там же, по ссылке, и текст; вроде бы правильный церковнослав, на мой первый взгляд):

К той же переломной для русского купечества эпохе (об этом ниже) Ивана Грозного относится, как известно, и созданный Лермонтовым образ купца Степана Калашникова — смело, не жалея живота своего, говорившего слова суровой правды в лицо Ивану Грозному. Интерес этого образа усиливается тем, что, как выяснилось, у лермонтовского купца Калашникова есть прототип. <...> Так же, как Степан Калашников, Харитон Белоулин говорит в лицо Ивану Грозному на площади, при всем «честном народе» гневные слова обличения его жестокости, и так же гибнет под топором палача.
<...>
      Краткая эта повесть обладает несомненными художественными достоинствами. С первых же строк видна ее близость к народной сказовой манере:<...> Язык повести лаконичен и ярок, а отдельные места достигают большой художественной силы, как, например, в описании крови, залившей землю: «павшая кровь, где пав… светляся и играя красно вельми, яко жива вопия и не отмываяся».

      У нас нет прямых данных, чтобы утверждать, что М. Ю. Лермонтов знал повесть про царя Ивана Васильевича и купца Харитона Белоулина. Тем не менее такое предположение весьма вероятно <...> При всех условиях, близость «Песни про купца Калашникова…» и древнерусской повести про купца Харитона Белоулина не подлежит сомнению… Купец Харитон Белоулин многим отличается от купца Степана Калашникова. Но есть между ними и общее — оба они могучие силачи из народа, с которыми не справиться царским слугам, оба они погибли после того, как говорили в глаза царю прямые речи, оба они подняли голос против насилия и произвола. В обоих случаях этот голос раздался не из среды боярско-княжеской оппозиции, из которой его слыхали не раз, а снизу, из посадской среды
<..> Сегодня, в наше время, противостояние свободного рынка и регулируемой экономики происходит, естественно, в других условиях и в других масштабах. Отличий от тех далеких времен много. Нет, слава Богу, Ивана Грозного с его опричниной (по крайней мере, сегодня). Но нет и Харитона Белоулина. Нет Степана Калашникова. Появятся ли такие богатыри правды и совести в нынешнем «рыночном» стане?

Кхм. Чует душа моя тут фальшак, но доказать не может.

Перевод с американского

Выясняется, что латынь -- это на самом деле английский. Разумеется:

По правилам латинского правописания, мы должны были бы читать слово ''Putin'' как 'Пьютин' (PYOO-tin), или с ударением на последний слог.

В оригинале всё корректно: our Roman spelling (переводчик простодушно выбросил, посчитав, что "всё равно не наше").
А фонология -- это учение об алфавите:

так как, как свидетельствуют фонологи (специалисты по звукам), в нашем алфавите нет звука, который они называют 'мягким 'т''.

Заметьте, где стоит апостроф :)) В оригинале всё корректно, и состав алфавита от свидетельства фонологов не зависит: Our mouthing of that last syllable would still be a little off because of what phonologists, the scientists of sounds, call ''the soft t,'' which doesn't exist in our alphabet.
Далее автор открывает для себя французское слово "putain" (ради чего вся статья и написана), но, кажется, так и не узнаёт, как оно пишется (но это только для русских читателей; в оригинале всё в порядке).

Ну и русский язык чудесен: Лишь тогда президент Путин получит обратно свое настоящее имя, А в это время российские власти, совершенно сами по себе, разработали собственный план  и т. п.

Причем, по ряду деталей (есть даже "прим. перев."), видно, что на перевод затрачено много усилий.

(no subject)

В честь этого события купил я сегодня жюльен из грибов.

(Вспоминается, как наш коллежский преподаватель, Оливье Ле Гийу, отрекомендовавшись, с порога заявлял: "у вас это салат, но у нас такого не существует!" Оливье, как известно, был московским ресторатором XIX века, и то, что он готовил, весьма слабо напоминало содержимое советских новогодних тазиков. Интересно, кем был Жюльен).